Максим Дондюк
Talktome разносторонне интересуется искусством, и искусство фотографии для нас является одним из самых впечатляющих и насыщенных.
Мы поговорили с Максимом Дондюком — фотографом, чьи проекты и принты — это нечто большее, чем просто фиксирование отдельных моментов.
Привет. Рад, что получилось тебя настигнуть перед очередным путешествием. Далеко уезжаешь?
В Грузию. На фестиваль KOLGA TBILISI PHOTO, там будет выставка победителей и финалистов конкурса. Пока еще непонятно, кто победил. Все это будет длиться дней 5, а потом еще остаемся на пару недель – мы никогда не были в Грузии, а тут такая возможность.
А «мы» — это…?
Я с Ирой – это моя невеста, она же и является моим артист-менеджером. В последний год она занимается вопросами по переписке, логистике, продаже принтов. В общем, она взяла на себя тяжелый удар. Я занимаюсь творчеством, она занимается бизнесом. Я очень не люблю онлайн общение – это выбивает меня из колеи, мне хочется больше натуральной жизни.
Может ли художник сочетать в себе два этих мира – творчество и бизнес?
Я сочетал до того, как встретил Иру, и это было очень тяжело.
Другого выхода просто не было?
Другого выхода просто не существует. В идеале, мы все равно сейчас ищем известного куратора или известную галерею, если мы говорим о работе в documentaryart, когда автор настроен на презентацию своих работ в галерейном и музейном пространстве. Маленькие галереи, которые на нас выходили, меня не устраивают, потому что этот объем работы мы и сами тянем, а с крупными галереями все сложно –туда не зовут кого попало, как и в крупные коллективы, вроде Magnum, которые зарабатывают больше на продаже принтов. Нужно работать и работать. В последний год я радикально изменил свой вектор – работа с журналами и медиа ушла на второй план. Я работаю только с проверенными людьми и с проверенными изданиями, с интересными изданиями и хорошими гонорарами, но абсолютно не делаю на это упор. Пытаюсь зарабатывать от продажи фотографии коллекционерам.
Такая модель заработка невозможна в Украине?
Вообще невозможна. Продажа фотографий может и есть, но тот уровень цен, за которые я продаю в Европе, отличается от уровня цен в Украине. Здесь человек подойдет и будет спрашивать у меня: почему твоя работа стоит такую-то сумму?
Нужно объяснять, чем уникальна фотография?
Да. В Европе человек подходит и не спрашивает, почему она столько стоит. Он интересуется типом бумаги, на чем была напечатана, в каком принтхаусе она была напечатана, какой лимит, какие размеры. Покупатель понимает, что лимитированные принты – это уникальные вещи и уважающий себя коллекционер не будет покупать не «limitededition». Но это мир, который существует там, а в Украине документальная фотография не относится к искусству вообще. Меня тут кем угодно могут считать — и репортером, и документалистом, но точно не человеком, который зарабатывает на продаже принтов.
А кем ты себя ощущаешь, в первую очередь?
Я себя ощущаю документалистом, но в тоже время я, как это называют в Европе, visualartist. То бишь, мне не интересна фотография в плане «что? где? когда?», мне не интересна просто хроника. Мне не интересно рассказывать просто историю, хотя это идет вразрез с идеологией документальной фотографии. Меня больше интересует личная интерпретация автора, его наблюдения и фотография, пропущенная через его сознание и мироощущение.
То есть, ты не снимаешь репортаж?
Я начинал как репортер. Но сейчас я больше отстраняюсь от этого. Есть фотожурналисты, которых я уважаю, но большая часть из них мне не интересны.
Почему?
Из-за идеологии, которую они ведут. Нужно быть честным и говорить честно, а не снимать все с одной стороны.
Это касается, в основном, военной фотографии?
В том числе. Я не считаю, что военная фотография останавливает войну, она ее пропагандирует. Я раньше считал, что военная фотография может изменить что-то, а сейчас мне интереснее являться человеком искусства, который работает в документальном жанре и выставлять работы в музее или галерее, а не печататься в журналах, ведь там у меня совсем другая свобода – другой формат фотографий, правильный свет, на правильной бумаге.
Но ты снимал войну (военный конфликт на Донбассе – прим. ред.), причем с обеих сторон…
Да, да. В данном случае это был очень важный experience. С двух сторон я научился снимать еще когда туберкулез делал (фотопроект об эпидемии туберкулеза в Украине – прим. ред.). Снимая с одной стороны, очень сложно понять, что происходит. Ты становишься очень близок к одной из сторон, начинаешь ей доверять и кажется, что она говорит только правду. Как у меня было с больными туберкулезом, которые говорили, как все печально, как все плохо, что нужны деньги, а ты идешь к врачу и узнаешь, что герой кого-то изнасиловал или убил. И весы восприятия сразу стабилизируются. Так же мне было важно быть на Майдане с двух сторон, и в Крым поехать, и на Донбассе была возможность сначала как московский журналист работать, а потом с украинской армией снимать.
Скажи, из интернета ты тоже стараешься уходить?
Да вообще ушел. Есть друзья близкие, с которыми я общаюсь, и они знают, чем я занимаюсь. А остальные вообще, наверное, не понимают, что со мной происходит. Для меня перестало быть значимым, чтоб другие люди знали, чем я занимаюсь, или оставаться в поле зрения. Люди, которые покупают работы, не в интернете меня находят. Если у тебя нет выставки в музее или галерее, то они тебя не найдут.
Новостная фотография тебе тоже не интересна?
Да. Она стала мне безразлична. Даже когда в Париже был теракт, то я отказывался от съемок.
Ты считаешь, что какие-то кадры лучше оставить неснятыми?
Я снимаю все, что происходит, все, что я могу и хочу снимать. Но, может быть, часть вещей нельзя показывать.
Ты можешь дать определение хорошей фотографии?
Сложно сказать. Это же не спорт, где соревнуются «кто выше прыгнет». Когда меня попросили отобрать десять лучших своих фотографий, я не смог этого сделать. Они все разные, у них у всех разные истории. Что значит лучшие? Визуально хорошие или эмоции, которые я переживал в тот момент, или что случилось позже? Я понял, что я не могу выделить вообще ни одной своей фотографии. В каждой моей фотографии часть моей души и часть того, что останется после меня. Со временем у человека вырабатывается визуальный вкус и становится легче отличить хорошую фотографию от плохой. Но все равно это какой-то стандарт, ведь когда мы смотрим на фотографию, наш разум работает как компьютер, и многих вещей может просто не осознавать, а фотография может быть шедевром в данный момент. Разум может этого не понимать, но человек это почувствует.
Твои стандарты к хорошей фотографии сильно изменились с начала карьеры?
Мое сознание меняется очень быстро. То, что год назад было для меня идеалом, сейчас находится на противоположной стороне. Я сам меняюсь, и меняется мой подход к творчеству. Именно поэтому я не хочу вести группы учеников и читать какие-то глубокие лекции, мне интереснее рассказывать о своем пути.
В одном из своих интервью ты рассказывал, что во время выступления перед студентами-фотографами, один из учеников показал тебе свои работы до и после поступления в университет. Те, что были сделаны «до», оказались живее сделанных «после». Как ты тогда сказал, парня просто научили зарабатывать деньги. Ты на себе эти шаблоны чувствуешь?
Может мне кажется, но я избавился от влияния очень многих факторов. До этого я воспитывался здесь всевозможными фотографами, своим кругом общения, которые навязывал мне свое мнение, определенное мышление. Это все делает нас узниками сознания, потому что творческий человек может делать все, что захочет и не важно, кто что скажет. Упала планка важности «что про тебя скажут, что про тебя подумают». Иногда тебе навязывают какую-то точку зрения, с которой ты соглашаешься, но чувствуешь дискомфорт внутри. Потому что так надо, так сказали наставники. Я сейчас живу по другим принципам – если я чего-то внутри чувствую, что хочу это делать, а разум говорит, что это катастрофа и полный абсурд, то разуму я говорю гудбай. Разум всегда говорит только о плохом, но если посмотреть на мое развитие в фотографии, то это все иррациональные действия, которые я никак не предсказывал.
Ну да. Туберкулез ты снимал совершенно без денег. Не было желания плюнуть и уйти в студию или снимать свадьбы?
Ну… Наверное, привычка еще со службы на флоте – рубить концы, называется. Это означает, что ты не можешь пристать к причалу. Есть вещи, которые мне не нравятся, они как адамово яблоко – соблазняют меня. В тот момент я четко и агрессивно давал понять, что свадьбы я снимать не буду. Тогда я оставил для себя два варианта заработать: либо получить публикации, либо выиграть на конкурсе. Все остальные варианты были отрублены полностью. Но ничего не дается легко.
Тебя поддерживал хоть кто-то? Может, родители?
Нет (смеется). Сложный вопрос. С родителями у меня непростые отношения, я с ними давно не живу, и они не вмешиваются в мою жизнь. У меня тогда появились новые друзья, которые мне помогали. Саша Гляделов много помогал – давал советы, познакомил меня с врачом, когда я думал, что заболею.
Этот проект изменил твою жизнь?
Да, произошла полная переоценка ценностей. Мне было тяжело приезжать в Киев и общаться с друзьями, которые рассказывали о своих проблемах – у одного украли телефон, у другого ушла девушка. А я знаю человека, принявшего то, что завтра или послезавтра он умрет. И он счастлив – выходит на улицу, дышит воздухом.
А что, по-твоему, счастье?
Шикарное чувство, когда ты свободен и никому ничего не должен – ни объяснять, ни доказывать, ни рассказывать. Нет этого чувства долга. Я вообще против понятия коллективного счастья, когда всем хорошо. Есть мое личное счастье и счастье близких мне людей. А вот это «я должен» – это какая-то навязанная обществом идея. Для того чтоб избавиться от этого влияния, ты должен снизить свою важность и просто жить в свое удовольствие. Найти равновесие.
А ты это равновесие нашел? Ты счастлив?
Да. Я сейчас вообще в каком-то раю нахожусь. Хотя, это скорее навязано сознанием. Думаю, раньше моя жизнь была ничуть не хуже, просто я по-другому смотрю на одни и те же вещи. Думаю, фотография и есть моя философия – она меня меняет, я развиваюсь вместе с ней.
А каким ты был до фотографии?
Думаю, это лучше спросить у кого-то другого. Наверное, был более резким, критичным, самоуверенным. Я и сейчас такой, но мне не нужно ничего доказывать. Я понял, что если я хочу, чтоб люди воспринимали меня таким, какой я есть, то и мне нужно воспринимать людей такими, какие они есть, и не пытаться их изменить и особенно указывать им на их недостатки. Просто, наверное, постарел.
Ритм жизни тоже стал более размеренным?
Темп жизни у меня идет скачками. Но раньше я бежал и куда-то опаздывал. Вся моя жизнь заключалась в том, чтоб что-то успеть. А сейчас у меня больше времени – я успеваю заниматься собой, ходить в спортзал, читать книги, встречаться с друзьями, работать и не зацикливаюсь на том, чтобы кому-то что-то доказывать. При этом жизнь стала более ритмичной, но чувствую я себя увереннее и спокойнее. Это как взять пилота Формулы-1 – он спокоен, сосредоточен, он контролирует ситуацию, у него нет паники, но при этом скорость у него безумная. И в этом сейчас вся моя жизнь.